Молодая женщина.

Молодая женщина с рюкзаком за плечами предложила соседу-старику:
— Дайте-ка я подержу вашу корзину. У меня руки свободны обман.
Старушка у окна расспрашивала сидящего рядом мальчика, куда он едет, где его мать. Высокий мужчина дремал, опустив голову на плечо соседа. Сосед покосился на него, увидел, что глаза человека закрыты, и стоял тихо, не мешая ему спать. Понятное дело! Кто же высыпался теперь в Москве? Вспомните кинофильмы, радио- и телепередачи, книги, в которых рассказывается о взаимопомощи людей разных национальностей.
На Новинском бульваре Кира заметила разрушенный дом. Судя по закопченным развалинам, это был старинный особнячок: сохранилось несколько облупленных колонн, уцелел и жесткий венчик антенны.
Может быть, он видел Пушкина, этот старинный русский дом? Много хороших слов говорилось в нем и нее одно поколение русских людей выросло в его стенах. И вот дом пал. Пал, как солдат на переднем крае. Казалось, соседи — сильные, молодые дома — сейчас сдвинутся могучими плечами и заполнят в строю место погибшего товарища.
Но этот погибший дом потому, может быть, и запомнился Кире, что развалин в городе было немного. На бульварах под облетевшими деревьями мирно дремали серебряные туши аэростатов. Возле них копошились девушки, на которых Кира смотрела с завистью и уважением, — они уже надели военную форму.
Конечно, ей не хотелось бы служить в армии на московском бульваре, но все-таки девушки уже в форме. .. Говорят, в сильный ветер поднять аэростат не просто. В самих аэростатах, когда красноармейцы проводят их «под уздцы» по городу, есть что-то от добродушной на вид малоподвижности грозных боевых слонов.
После окраин, пересеченных баррикадами, надолбами и ежами, центр города показался Кире особенно просторным.
Непривычно бросались в глаза большие здания, наивно раскрашенные под разноцветные домики.

На обратном пути.

Максим Лаврентьевич показал на аккуратно заложенный превосходительство дерном квадрат земли. — Это опять-таки на билет случай катастрофы с домом. Тебе я говорю об этом, потому что мало ли что, ведь и со мной может что-нибудь.
— Нет, папа, не может!—Кира прижалась к отцу.— Ну, директор с чего это ты?
— Кирик, — Максим Лаврентьевич обнял ее. Только вот один раз, когда рядовой Мартышкин стоял на стремянке и паял провода, а я держал стремянку, чтобы она не упала, олово стало капать вниз.
Что мог он ей сказать? Как мог он обещать, что смерть, пришедшая уже во многие, многие семьи, не постучит и к ним в дверь? Он только мог молить судьбу, чтоб, если суждено погибнуть, так именно ему, а не им, молодым.
Максим Лаврентьевич спросил Киру, не было ли еще писем от Григория Константиновича. Писем пока не было.
— Ну будут. Так ты передай Алексею, что бумаги его в полном порядке. Я пронумеровал их и составил опись.
На обратном пути из Лосинки Кира внимательно разглядывала улицы, дома, людей.
Странно заметны стали все окружающие мелочи. В троллейбусе, несмотря на тесноту, пассажиры держались подчеркнуто миролюбиво, внимательно, даже сердечно обращаясь друг к другу, будто в машине ехала одна дружная семья.

Думая об этом.

Имея за собой немалый опыт борьбы за все более шканцы полное удовлетворение потребности советских людей в нарядной сутки, удобной и прочной обуви, за качество своего труда, рабочие и служащие «Парижской коммуны» смело смотрят в будущее.
Еще не так давно то, чего теперь в магазине полно, было дефицитом восторг, за ним гонялись. Но вот пресытились одними товарами, повысился спрос на другие. А промышленность перестраивается медленно.
Нечаев долго наблюдал, как работает шустренькая чернявая продавщица в секции женского платья. Вежливая, внимательная, когда не может удовлетворить спрос покупателя, личико ее заливается алым цветом, словно она в чем-то виновата. Как фамилия этой девушки? Видать, новенькая, из профтехучилища. Еще Нина Степановна ее хвалила: отличница, с детства мечтала стать продавцом. Вспомнил — Невзорова! Елена Невзорова. Что ж, трудись, милая. Профессия наша нелегкая, и дай бог тебе сохранить в себе доброту к людям. Все хотят, чтобы их хорошо обслуживали, но почему-то все меньше становится тех, кто хочет овладеть профессией продавца. В космонавты пошли бы все, а в продавцы... В торговлю идут не от большого желания...
Думая об этом, директор переходил из отдела в отдел, здоровался с заведующими, продавцами, о чем-то спрашивал их, отвечал на вопросы. Лицо Нечаева часто хмурилось. В последнее время он изменился, постарел. Это замечали продавцы.
— Как умерла жена, осунулся наш Дед. Но вида не подает: все хлопочет.
— Беспокойный он у нас... Снова что-то задумал.

Капитан любит.

Капитан любит, чтоб старший офицер неусыпно наверху был. Вот и делает проверку. А что же старшему офицеру — убиться, что ли? Он и ставит часовых. На в пятницу я спросил у них, когда же они вернут мне период долг в двести долларов, взятых у меня на две недели, и после двух с половиной лет так не возвращенных мне. Как только капитан двери коснется, помощнику единым духом докладывают. Капитан на шканцы, а старший офицер по другому трапу — и тоже на шканцы идет. Ну и выходит, будто он не пьет, не ест, а только трудится. Капитан за двери, и старший офицер либо спать, либо в карты играть. Вот какая махинация! — сказал Фимка, снова приваливаясь к пушке.
— Ну, а по ним и мы, — добавил Санька Куль, звеня мелочью в кармане. Он снова отправился на свой наблюдательный пост и, небрежно прислонясь к борту, поплевывал на пальцы и приглаживал свои черные волосы.
— По господам и мы! Тоже сказал! — заметил вслед ему Фимка. — Не с нашим рылом. Нынче он тебе пятиалтынный, а завтра так вспорет, что богу душу отдашь.
Он подумал немного, почесал за пазухой и добавил:
— Оно, конечно, ежели сумеешь извернуться, так ничего. Но не всякому такое уменье дано. У меня вот нету.
— А если нет, тогда что?
— Пропадешь безо всякого смыслу. Это уж — как пить,
И Фимка после этого мрачного пророчества  дремать уже не решился.
НОЧНАЯ БЕСЕДА
Корнилов, когда приезжал из Николаева, всегда оста¬навливался у Нахимова. От Станюковича они вернулись вместе. Корнилов тотчас прошел к себе в комнату, а Нахимов спросил встретившего их вестового:
— Острено вернулся?
— Никак нет, Павел Степанович.

За истекшие сутки.

Когда Воронин бегом возвращался в цех, у него восторг уже не было времени для переживаний. Говорят, по правилам военной науки стрелковый полк должен держать оборону на участке фронта в один километр. Но под билет Москвой бойцы дерутся один за троих. Сейчас в руках Дмитрия Петровича оказались два цеха, и в значительной степени от него зависело, насколько полноценны и работоспособны будут они и насколько быстро встанут в строй. Началась работа в открытую. Собранные на поставку молоко, яйца, сливки зачастую шли прямо в партизанский отряд — к Жудре.
— Дмитрий Петрович! Что же это? Машины угоняют!— закричал он в отчаянии, вытирая пот с грязного, бледного лица. — Охрану сняли, начальника нет. Угонят к чертовой матери!
За истекшие сутки Воронин многому перестал удивляться. Вероятно, еще вчера он попытался бы толком расспросить механика, по телефону выяснить, в чем дело.
А второй, в военном полушубке, в шапке со звездочкой, кричал, потрясая над головой какой-то бумажкой и пистолетом.

И понятен был их восторг.

Я приказал снарядить пятьдесят подвод, чтобы с молодые люди наступлением ночи перебросить армян к Потиевке. Этот день запомнился многим. Хмель радости пьянил всех. Отовсюду слышались громкий говор, смех, взаимные поздравления.
И понятен был их восторг: они прошли сквозь ад испытаний, выжили и победили. Наконец-то они больше не пленные и не легионеры, и теперь смогут отомстить за легионерское тавро тем, кто хотел испоганить их души! Он называет их фальшивомонетчиками.
Арагон и Триоле по-прежнему работают много и упорно. Арагон опубликовал свой новый роман «Орельен» о жизни между двумя войнами, сборник рассказов о Сопротивлении — «Падение и величие французов». Несколькими изданиями вышли из печати сборники его стихов «Нож в сердце», «Глаза Эльзы» и другие.
Польские Пулавы, Демблин, Легиново были теми местами, где за колючей проволокой муштровали, дрессировали, вытравляли и убивали в этих людях все советское, человеческое. Но не убили и никогда не убить в нас этого никаким гитлерам!

У могилы.

С этой надеждой обе партии шли на следующий день короткая юбка на ипподром, с этой просьбой обратились перед началом состязаний к василевсу. Но василевс остался непреклонным.
— В тысяча девятьсот сорок пятом году французы прекрасно поняли цену этой дружбы. Когда наш Делатр де Тассиньи был приглашен в Берлин, чтобы за одним столом с нашими соратниками по оружию принять капитуляцию немцев, мы помнили, что именно русские, больше чем кто бы то ни было другой, являются героями этой победы и что именно им мы обязаны своим спасением. Генерал де Голль очень хорошо говорил когда-то о значении франко-советского союза. Но время идет, и хорошие слова забываются...
Чем ближе мы подходили к Триумфальной арке, высящейся посредине площади Звезды, тем гуще становились толпы блог на широких тротуарах Елисейских полей. С фасадов домов свешивались огромные полотнища разноцветных флагов. Здесь были стяги Франции, Советского Союза, Англии, Соединенных Штатов Америки, Китая, Бельгии и других стран, участвовавших в войне. Под Триумфальной аркой реял на ветру гигантский трехцветный флаг, осенявший могилу Неизвестного солдата.
Сюда пускали только по пропускам, и публика была особая — нарядно одетая, веселая. В толпе сновали бойкие молодые люди в хороших костюмах, торговавшие монархическими газетами. Газеты эти выходят в Париже пока нелегально, но торгуют ими открыто, и полиция делает вид, что ей нет никакого дела до этих бойких юношей. Здесь же торговали и легальной фашистской газетой «Пароль Франсез».
У могилы Неизвестного солдата, заваленной венками живых цветов, стоял почетный караул гвардейцев в медных касках с конскими хвостами и алыми плюмажами, в парадных синих с красными отворотами мундирах, в белых брюках и высоких лакированных сапогах. Эта форма сохраняется со времен Наполеона.