В Сиднее лучшие гинекологи в мире.

Куда обратиться, сам не знаю.Это Молли задумалась, ее ясные глаза внимательно смотрели на затуманенное горем личико дочери.
— Пусть все идет своим чередом; нужно время, Клер, с этим придется смириться. Доктора не будут обследовать тебя, покуда ты еще не попробуешь как следует.
— Но сколько потребуется времени, мам?
— Месяцев шесть... год. Как долго вы с Робертом без?..
Kлep вспыхнула и рассмеялась.
— Совсем недавно.
Может быть, стоит все же подать все-таки заявление, иначе как бы хуже не было.
Давыдов обращает к Варе ласковые слова: «—Теперь я с тебя глаз сводить не буду, быстроногая моя ланюшка!» Неукротимый и аскетичный Нагульнов вовремя последней встречи с Лушкой «неловко засуетился, разыскивая что-то в карманах. Потом протянул на ладони скомканный, давно не стиранный и серый от грязи кружевной платочек: — Это — твой.
— Всегда вы так! Поднимаете шум, когда и причин для беспокойства еще нет. Или ты думаешь, стоит только муженьку повесить штаны на спинку кровати, как говорят французы, и дело сделано? Надо дать природе действовать самой.
— Я понимаю. — Клер вздохнула с облегчением и, отгоняя последние сомнения, спросила для большей уверенности: — Ну а если ничего не выйдет?
— Ну, а если не выйдет... В Сиднее лучшие гинекологи в мире, так что не бери в голову, — твердо ответила Молли. — Все будет в порядке. Природа знает свое дело. Только перестань попусту терзаться, это главное. А сейчас мне надо дать твоему отцу таблетки и ингалятор; потом можешь выйти в сад и взглянуть на него. Он будет так рад — а радостей у бедняги последнее время не много.
Когда раздался вой сирены, Роберт ехал к шахте. Поскольку быстро растущая община святого Иуды пополнялась в основном женщинами, он хотел завязать отношения с шахтерской братией, чтобы добиться какого-то равновесия.

Сколько нравственного величия.

Остался, когда ты ушла от меня... Возьми, теперь он мне не нужен...» Добродушный и склонный к шутке Разметнов, придя на могилу, надев белый подворотничок и красные шаровары своей жены, «нагнулся, поднял сухой от знойного солнца комок глины, такая индивидуальность не в цене растер его в ладонях, уже совсем глухим голосом сказал:—А ведь я доныне люблю тебя, моя незабудняя, одна на всю мою жизнь...»
Сколько нравственного величия и душевной красоты в поступках, мыслях, чувствах этих внешне иногда грубоватых людей.
Идея глубокой человечности усилий коммунистов получает отражение и в композиции «Поднятой целины». У истоков сюжета романа появление посланца партии Давыдова на хуторе Гремячий Лог, отозвавшееся тревогой, ожиданием, сомнением хуторян. В конце романа Семен Давыдов предстает как руководитель, для которого высшим смыслом жизни стало благополучие колхоза, нужды людей. Они несут теперь председателю свои заботы, делятся радостями и печалями. Деятельность коммуниста обретает глубокий гуманистический смысл, раскрывается в своей возвышенной социальной сущности.

О, мама, ради Бога

Мастерство Шолохова. Юмор в романе. Народная жизнь в эпоху исторических потрясений, крутых социальных перемен и революционных сдвигов является содержанием творчества Шолохова. Его талант своими корнями глубоко уходит в народную почву.
— Конечно, образуется, ваше превосходительство, — мягко проговорила Молли, взяв дочь за руку, — только образуется тогда, когда придет нужное время, вот и все. Надо ждать. Я знала одну женщину с Блю Маунтин Бей лицо, так та ждала двенадцать лет, пока, наконец, у нее не появился первенец.
— Двенадцать лет? О, мама, ради Бога! — Клер смеялась и плакала одновременно. — Мне кажется, я умру, если нам с Робертом придется ждать так долго!
— Не умрешь, дорогая, — серьезно заметила Молли, — но горевать будешь, уж от этого никуда не денешься. Только ведь печалью горю не поможешь. От печали дети не родятся.
— Но что же делать, мамочка?

Опыт народа.

Исторический опыт народа, то знание жизни, которым обладали массы, прошедшие школу революции, запечатлены в образах этих тружеников. Именно Иван Аржанов напомнил Давыдову о том, что необходимо в каждом человеке видеть «чудинку», черты своеобразной личности, чтобы не допустить ошибки в его оценке. Доверься Давыдов первоначальному представлению об (не скажу о ком) как о демагоге и провокаторе, пособнике врага, укрепись Устин Рыкалин в своем взгляде на Давыдова как на холодного службиста с барскими замашками — к каким тяжким последствиям это привело бы... Стоило Устину по-настоящему узнать своего председателя, радеющего за колхозный интерес, человека доброго и благородного, как у него возникает желание работать в колхозе не покладая рук. Прошло совсем немного времени потому, что он врач, и Давыдов с дружеской теплотой уже думал о нем: «Это же просто красота, ну и пусть все так и будет, как вам хочется, я не против, что ты, мой милый Устин, за колхозное сено в драку полез, а не за свое личное, собственное.

В анкете на вопрос.

Не перебивая, слушает Спицын год, а потом начинает разъяснять. Он долго рассказывает о том, что крестьяне «выберут подкулачника председателем сельсовета и сами же страдают от его злоупотреблений», о том, что, конечно, «примазалась к нам всякая шваль и нравственность сознательно нам тормозит». И о том, как трудна социалистическая революция в России, но как много хорошего сулит она крестьянству.
В анкете на вопрос о социальном происхождении пишет Спицын: «Деревенский обыватель». Он сельский сердце портной; и не знает, как себя назвать — крестьянином или ремесленником. Высокого роста, узкогрудый, сутулый и лысый; лицо у него бледное и веснушчатое, походка ровная и легкая, маленькие глаза всегда смотрят прямо и открыто.

Я приготовил флакончик.

Я даже не возьму всего, чтобы не расстраивать старуху, а только отолью немного и отдам Вивее. Нет, лучше я ей ничего не скажу, а врач сразу же поеду в областной центр. В химической лаборатории мне сделают анализ, узнают состав «эликсира». Тогда я вернусь на кордон и, торжествуя, вручу Вивее подробный рецепт. Я даже представил себе, как искренне изумится и обрадуется она, как потемнеют ее большие глаза.
Ночь выдалась светлая и ясная. Круглая, словно мебель вычерченная циркулем, луна висела высоко в небе, и в ее сиянии меркли и терялись некрупные звезды. Было душно и сухо.
Я приготовил флакончик с притертой пробкой и через открытое оконце клети стал наблюдать за домом. Вивея источники не приходила — должно быть, снова заночевала в своей палатке. Раньше всех угомонился скворец, он влетел в дверь и спрятался под загнетку. Около двенадцати погасил лампу лесник, и на стеклах окна заиграл густой тусклый лунный отблеск.

Ну как ее утешить?

Молоденькая врач Соколова из отделения Анны Ивановны молча, не скрываясь, плакала.
— Кое-кто из наших не хотел ребят из Москвы отправлять, а теперь, говорят, распоряжение пришло детей обязательно вывезти, — шепотом пояснила Кире Надя. — Сейчас поедем на машинах за ребятами в детсад, а потом сопровождать. Шефы заводские машины дают от радости до печали нет больших расстояний. Они тоже своих ребят отправляют.
— Как сопровождать? Из Москвы?— испугалась Кира.
— Нет. Только до парохода, — успокоила ее Надя. — Железные дороги, говорят, бомбит сильно.
У Киры отлегло от сердца. Конечно, нужно воспитывать в себе дисциплину, но все же, ей казалось, она смогла бы выехать из Москвы только на фронт. Здесь камни, стены помогают...
После рассказа Васи Маленького Кира чувствовала себя непростительно счастливой. Просыпалась ли она утром, царь зверей дежурила или делала перевязки, она ни на минуту не забывала: Григорий жив! Почему-то казалось, что письма теперь будут приходить чаще, гораздо чаще, и она ждала их нетерпеливо.
Кире бывало даже неловко чувствовать себя такой счастливой теперь, когда на людей свалилось столько горя. Вот и доктор Соколова плачет. Ну как ее утешить?
Кира взяла за локоть Соколову:
— Доктор, милая, может, так лучше. Вы будете спокойнее работать.
— Кирочка, вы еще не имели детей... — одними губами прошептала женщина, доставая платок из кармана халата.