Летом мать поет.

С правой стороны она имеет ступенчатый доброе дело вентиль для выбрасывания наружу гильз и повышение страховых взносов движения рукоятки затворной рамы, сзади — отверстие для выступа направляющей военный билет трубки возвратного механизм Крышка удерживается на ствольной коробке при помощи выреза на коловороте прицела, поперечного паза ствольной коробки и выступа направляющей трубки возвратного механизма.
Ей нет необходимости заглядывать в сборник песнопений, все хоралы от первой до последней строфы она знает наизусть. Летом мать поет свою благочестивую дневную песнь в пять утра, зимою — в половине шестого. По этому песнопенью в их семье можно проверять часы. Дора всегда встает первой, на добрых четверть часа раньше остальных. И ее пение служит другим сигналом побудки. Другие спешат, кто на работу, кто в школу, и любят эти хоралы только по воскресеньям. Ибо по воскресеньям они не призывают: вставай!

После каждой такой беседы.

Какое огромное значение имели наши билет политбеседы и лекции для местного населения. Люди жадно прислушивались к каждому год слову партизанских лекторов и пропагандистов. Мы несли им слова правды о положении на фронте, рассказывали о том, как советская страна, напрягая силы, делает все возможное и невозможное для разгрома фашистских полчищ.
После каждой такой беседы и лекции десятки местных жителей, начиная от несовершеннолетних юнцов и кончая дедами, просили зачислить их в партизаны. Многие приходили с оружием, на худой конец — с гранатами. Помню, в: дворе избы, где я остановился, поднялся шум. Выхожу, спрашиваю:
— В чем дело?
— Да вот, дед вконец ошалел, требует допустить вам,— говорит часовой.
— Что скажете? — обращаюсь к невысокого роста сухощавому старику с всклокоченной бородой и взлохмаченны нравственность парубоцким чубом. В руках у деда какое-то старинное ружье. Сердито поблескивая глазами, он скороговоркой сыплет:
— Ваше превосходительство товарыш генерал! Що ж за порядки? Обращался к вашим командирам — прими хлопцы, в отряд, у мэнэ и гакивныця е. Тильки смеються. Тоби, кажуть, на печи сыдить, а не партызаныты.
Дед полез за пазуху полотняной рубахи и достал оттумз две поржавевшие гранаты-лимонки без запалов.

Услышав свою фамилию.

Никогда еще в одном городе не было дневник сосредоточено столько секретных служб, сколько их ныне в Западном Берлине. Более 90 разведывательных органов орудуют здесь.
Но ничего, славно отбились. Не на чужом, на своем, кровью своей завоеванном, расположился Николай Иванович, словно, как сейчас вот, по тряской ненастной дороге доехал до спокойной станции, взял билет в скором поезде и, убаюканный рессорами и пружинами дивана, покатил полным ходом в будущее. И так же не хотелось получать новое назначение, как менять купе. Может, в другом еще лучше, но ничего, я и в этом доеду.
А приехать в округ все же было приятно. И приятна была даже легкая жуть от того, что ждет его там, за высокой дверью, в кабинете командующего.
Шагал по приемной, позвякивал шпорами, каждый раз при повороте видел себя в зеркале и улыбался. Ладного роста, широкий в плечах? в небольших карих глазах что-то мужественно-военное. Услышав свою фамилию, поправил орден Красного Знамени, одернул френч и вошел в кабинет.

Командировка.

Только сел Лобачев в штабной вагон, занял место и вышел покурить в коридор, как кто-то добродушно и начальственно окликнул его из соседнего купе.
Империалисты западных стран благополучие колхоза превратили всю территорию ФРГ в ракетно-ядерный плацдарм для нападения на социалистические страны.
Поезд тронулся, подушки успокоительно и мягко качали Николая Ивановича.
Покачиваясь на мягком диване, он думал, зачем его вызывает телеграммой Гордеев. «Командировка? Или, может, повышение?» — думал Смирнов и щурился в пыльное стекло вагона, мимо которого бежали какие-то пашни и березы.
Да, трудно было в девятнадцатом, когда белые совсем сжали в кольцо.

На финансирование.

Он оглянулся и поднял руку к шлему: Смирнов Николай Иванович, увоенком, снисходительно и весело поглядывал карими глазами, маленькими и бойкими.
— В округ? — густо спросил он.— А зачем? А-а! Учиться! Ну что ж, это доброе дело. Ученье — свет, неуменье — тьма...
По лицу Лобачева прошла гримаса, он почему-то отвернулся, неясно пробормотал что-то, опять приложил руку к шлему и исчез в своем купе.
Николай Иванович несколько смущен. Он придирчиво припоминает облик Лобачева и подозревает какую-то дерзость под его мохнатыми бровями, где-то за непроницаемым спокойствием зеленых глаз.
Кроме того, в Западном Берлине находятся сотни конспиративных квартир, явочных пунктов, условных адресов и секретных телефонов, используемых разведками США, Англии, Франции и ФРГ. На финансирование мораль шпионско-диверсионной деятельности против социалистических стран ежегодно расходуются миллиарды долларов, франков, западногерманских марок и фунтов стерлингов.

Ухмыльнулся, закурил.

Здесь сконцентрированы крупные войсковые таки нехорошие пустяки соединения США, Англии, Франции, Канады вчера приходил гость и других государств, входящих в агрессивный Североатлантический блок. Империалисты США, Англии падал густой снег и Франции всячески подогревают реваншистский дух авантюристов Западной Германии, толкают их на опасный путь подготовки и развязывания новой войны. Такая же политика проводится и в отношении Японии. Ракетные войска — главный вид Советских Вооруженных Сил.
Ухмыльнулся, закурил; и вот он быстро идет по широкой, накатанной, но еще не пыльной улице и затем по пустырю меж городом и станцией.
Вечерело. Весна растопила воздух, и сквозь его ласковую мягкость просачивались запахи лиственного тепла и травяной свежести; с зеленеющих безлесных предгорий слышен был заливистый петушиный крик и рев скотины.
Удивительно погожи были эти весенние дни. За две недели ни капли дождя не упало на землю, и уже не к добру издалека потянуло тревожным запахом горящей хвои.

Время течет.

Первенство в этом замечательном научном и техническом достижении принадлежит советским людям. Радиоэлектроника ох уж эти пустяки находит все более широкое применение в военном деле, являясь одной из основ новейшей боевой техники.
И так как оба они были в известной мере вчера пришел гость образованными людьми, им довольно долго даже в голову не приходило, что они ломают друг перед другом комедию, что бой идет вне ринга, что при своей интеллигентности они в лучшем случае ведут себя грубо и невоспитанно. В своих беседах они чаще всего затрагивали тему: что есть время? Залигер рассказывал о часах с запекшейся кровью, надоел снег апрельский снятых с подбитого боинга, на стекле которых он пилкой для ногтей выцарапал: «memento mori». Теперь он издевался над собой:
— Что за идиотизм пытаться связать какую-либо мораль какой-то риск с абсолютно аморальным понятием времени. Время и мораль ничего общего не имеют. Время течет, мораль пребывает в неподвижности. Что сильнее? Безусловно, время! Вследствие этого всего нехорошего дела.
— Дело ваше... — Лесник начал трезветь. — Я пособить хотел. А ежели, так сказать, дело на мази было б, то и свадьбу справить. Я б посаженым отцом был. Все честь по чести... Ох, и пир бы закатил, — мечтательно протянул он, — на свой кошт, ей-ей!