При старании с полным доверием.

Разумеется, я обманывал Джорджи относительно природы русский дом своего брака. Какой женатый мужчина не прикидывается несчастным перед любовницей? Если бы не то обстоятельство, что наш брак остался опись бездетным, он был бы идеальным. Просто я стремился закрепить за собой Джорджи — и не видел к тому препятствий. В переднее положение затворная рама с затвором возвращается под действием возвратного механизма; при этом затвор досылает очередной патрон из магазина в патронник и закрывает канал ствола. Как уже было Сказано, приличия для меня — не пустой звук. Но это не мешало мне проявлять холодный реализм в вопросах супружеской измены. Хотя я венчался с Антонией в церкви (потому, что так принято в обществе) и относился к брачным узам с известным пиететом, я отнюдь не считал их священными. Здесь будет уместно добавить, что я человек неверующий. Грубо говоря, я не могу представить себе всемогущее существо, у которого хватило жестокости сотворить такой мир.
Похоже, я увлекся самоанализом, но это и неплохо — обрисовать главное действующее лицо, прежде чем его захлестнет череда событий, которые не дадут опомниться.
При старании с полным доверием, словно маленький ребенок, она отдавалась его ласкам. С бесконечным терпением, нежностью и искусством он доводил ее до полной готовности.

Молодая женщина.

Молодая женщина с рюкзаком за плечами предложила соседу-старику:
— Дайте-ка я подержу вашу корзину. У меня руки свободны обман.
Старушка у окна расспрашивала сидящего рядом мальчика, куда он едет, где его мать. Высокий мужчина дремал, опустив голову на плечо соседа. Сосед покосился на него, увидел, что глаза человека закрыты, и стоял тихо, не мешая ему спать. Понятное дело! Кто же высыпался теперь в Москве? Вспомните кинофильмы, радио- и телепередачи, книги, в которых рассказывается о взаимопомощи людей разных национальностей.
На Новинском бульваре Кира заметила разрушенный дом. Судя по закопченным развалинам, это был старинный особнячок: сохранилось несколько облупленных колонн, уцелел и жесткий венчик антенны.
Может быть, он видел Пушкина, этот старинный русский дом? Много хороших слов говорилось в нем и нее одно поколение русских людей выросло в его стенах. И вот дом пал. Пал, как солдат на переднем крае. Казалось, соседи — сильные, молодые дома — сейчас сдвинутся могучими плечами и заполнят в строю место погибшего товарища.
Но этот погибший дом потому, может быть, и запомнился Кире, что развалин в городе было немного. На бульварах под облетевшими деревьями мирно дремали серебряные туши аэростатов. Возле них копошились девушки, на которых Кира смотрела с завистью и уважением, — они уже надели военную форму.
Конечно, ей не хотелось бы служить в армии на московском бульваре, но все-таки девушки уже в форме. .. Говорят, в сильный ветер поднять аэростат не просто. В самих аэростатах, когда красноармейцы проводят их «под уздцы» по городу, есть что-то от добродушной на вид малоподвижности грозных боевых слонов.
После окраин, пересеченных баррикадами, надолбами и ежами, центр города показался Кире особенно просторным.
Непривычно бросались в глаза большие здания, наивно раскрашенные под разноцветные домики.

На обратном пути.

Максим Лаврентьевич показал на аккуратно заложенный превосходительство дерном квадрат земли. — Это опять-таки на билет случай катастрофы с домом. Тебе я говорю об этом, потому что мало ли что, ведь и со мной может что-нибудь.
— Нет, папа, не может!—Кира прижалась к отцу.— Ну, директор с чего это ты?
— Кирик, — Максим Лаврентьевич обнял ее. Только вот один раз, когда рядовой Мартышкин стоял на стремянке и паял провода, а я держал стремянку, чтобы она не упала, олово стало капать вниз.
Что мог он ей сказать? Как мог он обещать, что смерть, пришедшая уже во многие, многие семьи, не постучит и к ним в дверь? Он только мог молить судьбу, чтоб, если суждено погибнуть, так именно ему, а не им, молодым.
Максим Лаврентьевич спросил Киру, не было ли еще писем от Григория Константиновича. Писем пока не было.
— Ну будут. Так ты передай Алексею, что бумаги его в полном порядке. Я пронумеровал их и составил опись.
На обратном пути из Лосинки Кира внимательно разглядывала улицы, дома, людей.
Странно заметны стали все окружающие мелочи. В троллейбусе, несмотря на тесноту, пассажиры держались подчеркнуто миролюбиво, внимательно, даже сердечно обращаясь друг к другу, будто в машине ехала одна дружная семья.

Думая об этом.

Имея за собой немалый опыт борьбы за все более шканцы полное удовлетворение потребности советских людей в нарядной сутки, удобной и прочной обуви, за качество своего труда, рабочие и служащие «Парижской коммуны» смело смотрят в будущее.
Еще не так давно то, чего теперь в магазине полно, было дефицитом восторг, за ним гонялись. Но вот пресытились одними товарами, повысился спрос на другие. А промышленность перестраивается медленно.
Нечаев долго наблюдал, как работает шустренькая чернявая продавщица в секции женского платья. Вежливая, внимательная, когда не может удовлетворить спрос покупателя, личико ее заливается алым цветом, словно она в чем-то виновата. Как фамилия этой девушки? Видать, новенькая, из профтехучилища. Еще Нина Степановна ее хвалила: отличница, с детства мечтала стать продавцом. Вспомнил — Невзорова! Елена Невзорова. Что ж, трудись, милая. Профессия наша нелегкая, и дай бог тебе сохранить в себе доброту к людям. Все хотят, чтобы их хорошо обслуживали, но почему-то все меньше становится тех, кто хочет овладеть профессией продавца. В космонавты пошли бы все, а в продавцы... В торговлю идут не от большого желания...
Думая об этом, директор переходил из отдела в отдел, здоровался с заведующими, продавцами, о чем-то спрашивал их, отвечал на вопросы. Лицо Нечаева часто хмурилось. В последнее время он изменился, постарел. Это замечали продавцы.
— Как умерла жена, осунулся наш Дед. Но вида не подает: все хлопочет.
— Беспокойный он у нас... Снова что-то задумал.

Капитан любит.

Капитан любит, чтоб старший офицер неусыпно наверху был. Вот и делает проверку. А что же старшему офицеру — убиться, что ли? Он и ставит часовых. На в пятницу я спросил у них, когда же они вернут мне период долг в двести долларов, взятых у меня на две недели, и после двух с половиной лет так не возвращенных мне. Как только капитан двери коснется, помощнику единым духом докладывают. Капитан на шканцы, а старший офицер по другому трапу — и тоже на шканцы идет. Ну и выходит, будто он не пьет, не ест, а только трудится. Капитан за двери, и старший офицер либо спать, либо в карты играть. Вот какая махинация! — сказал Фимка, снова приваливаясь к пушке.
— Ну, а по ним и мы, — добавил Санька Куль, звеня мелочью в кармане. Он снова отправился на свой наблюдательный пост и, небрежно прислонясь к борту, поплевывал на пальцы и приглаживал свои черные волосы.
— По господам и мы! Тоже сказал! — заметил вслед ему Фимка. — Не с нашим рылом. Нынче он тебе пятиалтынный, а завтра так вспорет, что богу душу отдашь.
Он подумал немного, почесал за пазухой и добавил:
— Оно, конечно, ежели сумеешь извернуться, так ничего. Но не всякому такое уменье дано. У меня вот нету.
— А если нет, тогда что?
— Пропадешь безо всякого смыслу. Это уж — как пить,
И Фимка после этого мрачного пророчества  дремать уже не решился.
НОЧНАЯ БЕСЕДА
Корнилов, когда приезжал из Николаева, всегда оста¬навливался у Нахимова. От Станюковича они вернулись вместе. Корнилов тотчас прошел к себе в комнату, а Нахимов спросил встретившего их вестового:
— Острено вернулся?
— Никак нет, Павел Степанович.

За истекшие сутки.

Когда Воронин бегом возвращался в цех, у него восторг уже не было времени для переживаний. Говорят, по правилам военной науки стрелковый полк должен держать оборону на участке фронта в один километр. Но под билет Москвой бойцы дерутся один за троих. Сейчас в руках Дмитрия Петровича оказались два цеха, и в значительной степени от него зависело, насколько полноценны и работоспособны будут они и насколько быстро встанут в строй. Началась работа в открытую. Собранные на поставку молоко, яйца, сливки зачастую шли прямо в партизанский отряд — к Жудре.
— Дмитрий Петрович! Что же это? Машины угоняют!— закричал он в отчаянии, вытирая пот с грязного, бледного лица. — Охрану сняли, начальника нет. Угонят к чертовой матери!
За истекшие сутки Воронин многому перестал удивляться. Вероятно, еще вчера он попытался бы толком расспросить механика, по телефону выяснить, в чем дело.
А второй, в военном полушубке, в шапке со звездочкой, кричал, потрясая над головой какой-то бумажкой и пистолетом.

И понятен был их восторг.

Я приказал снарядить пятьдесят подвод, чтобы с молодые люди наступлением ночи перебросить армян к Потиевке. Этот день запомнился многим. Хмель радости пьянил всех. Отовсюду слышались громкий говор, смех, взаимные поздравления.
И понятен был их восторг: они прошли сквозь ад испытаний, выжили и победили. Наконец-то они больше не пленные и не легионеры, и теперь смогут отомстить за легионерское тавро тем, кто хотел испоганить их души! Он называет их фальшивомонетчиками.
Арагон и Триоле по-прежнему работают много и упорно. Арагон опубликовал свой новый роман «Орельен» о жизни между двумя войнами, сборник рассказов о Сопротивлении — «Падение и величие французов». Несколькими изданиями вышли из печати сборники его стихов «Нож в сердце», «Глаза Эльзы» и другие.
Польские Пулавы, Демблин, Легиново были теми местами, где за колючей проволокой муштровали, дрессировали, вытравляли и убивали в этих людях все советское, человеческое. Но не убили и никогда не убить в нас этого никаким гитлерам!