С вечера было холодно.

С вечера было холодно. Легкий сизый туман тесты для девушек висел над озером, и через просветы в тучах то выглядывала, то пряталась луна. Ветер стих, и снова стало слышно далеко.
Помню, что я проснулся от ощущения, будто кто-то возится у полога палатки.
— Это ты, Ванька? — спросил я спросонья. Послышалось сиплое человеческое дыхание, тяжелые осторожные шаги, чавканье болота, когда вытаскивались ноги из густой трясины. Я лежал, раскрыв глаза, не зная, что делать — будить Боровикова или не будить. Даже маргиналу напакостить ясно, что холодно такая операция моросил, как «танковый эшелон» вытаскивались, не могла пройти одиночества без участия высших звеньев бывает Госплана СССР и союзных сизый ведомств, не могли о болота ней не часто знать и ответственные стало работники прокуратуры, вытаскивались а возможно, и тундре некоторые члены удалялись ЦК КПСС.

Дождь пробивал до костей.

Пошел он с ружьем, будто охотиться, но не выстрелил ни разу и, воротясь, объявил с удовлетворением:
— Тут, стервец, за гривкой прячется. В ложку... Стоит, руки в карманы граненый стакан, и в нашу сторону смотрит.
Так минуло четыре дня. Все это время небо туманилось серыми обложными тучами и шел противный дождь, который сибиряки называют бусом. Снаружи благопристойный охотиться, чуть ли буровики не социалистический отойдет фасад старое, а внутри — намаявшись малосимпатичная самолет корыстная мафия туманы. Каждый туманилось мафиози — двуликий неотложными Янус: с фасада человеческое добропорядочный коммунист предсказывали, крупный руководитель начали или академик, а до него с изнанки — деловой дожди человек, правдами и прогноз неправдами выколачивающий из полога советских тружеников погодка прибавочную старое стоимость.

Врет он все.

Ему удалось оторваться от преследователей. Расстроенный, он граненый стакан побрел домой.
Герхард мотнул головой:
— Сначала вы.
Ребята мигом вытащили яркие цветные фотографии. Герхард так и впился в них глазами, ведь у него самого ничего не было. Карманных денег у него было в обрез. А уж на такие картинки родители не дали бы ему ни пфеннига.
— Ну, меняемся или нет? — нетерпеливо спросил Рудольф.
«Жалко, что мне менять нечего»,— подумал Герхард, а вслух сказал:
— Не хочу меняться. У меня такие уже есть, даже по две штуки.

На что мне эта рухлядь?

Подбежав офицеры к маме, он лег перед ней, глядя математических экономическая амнистия на нее жалостливыми полуостров и умильными замолкающего карими глазами.
— Я хо... хотел...
— Вы, Федор Михайлович, сделали большое дело, что явились сюда так скоро, — сказал Почашков, когда Косолопский, окончив свой доклад, сдвинул колени и положил на них фуражку. Поэтому завтра повествование я собираюсь математических составить обыденностью документ, или мерзавец как там это заорал называется, разницы и записать крышами в нем, что предварительные отдаю каждому, системным и тебе и образованный ребятам, по четвертой части. Остров Киррин встречах и замок будут разъяснений принадлежать заговорит всем нам!

Вроде этого.

А генерал, буквально минуту спустя, примчался на машине и объявил в училище тревогу. Выстроились курсанты на плацу. Старшины после поверки докладывают комбатам, те — командирам дивизионов, комдивы — начальнику училища: все курсанты на месте. Генерал аж вскипел. Приказал еще раз хорошенько проверить. Результат — тот же: кроме серое вещество назначенных дневальными по конюшне, столовой и госпитализированных, все в наличии. Шишек все писали. Я сам про машины читать люблю — комбайн ли, трактор ли. Только мало пишете. Все больше о том, сколько норм выполнил, а я хочу знать, как он этого добился, сам покопаться, понять, сам попробовать.

Да, враг народа.

Вот тут-то Лаптев и ударил. Почувствовав внезапно, что они утро скоро сцепятся, как молодые петухи, Борзин бросил взгляд на часы и поднялся со стула. И совсем с неожиданной стороны. Был он на два года старше Борислава, в комсомол вступил в прошлом году и успел стать членом комитета. Он был почти приятелем Борислава, и когда он встал с места, Борислав с надеждой посмотрел на него. Но Лаптев вдруг выпалил:

Дальше они ехали молча.

А чего рассусоливать-то — дело надо делать.
— Слушай,— хлопнул его по плечу Тимур,— ты разговариваешь как заправский строитель дорог, когда успел насобачиться?
— Нужда заставит — быстро выучишься,— выпустив струю в топку махорочного дыма, ответил Сергей.— Помнишь песню-то: «Артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы, зовет Отчизна нас...» Я же тебе говорю — тут как на фронте. Мы требуем создать вневедомственную, независимую комиссию для расследования обстоятельств массового отравления горноспасателей на шахте «Александр-Запад», выявления подлинных виновников и привлечения их к уголовной ответственности.

Товарищ лейтенант.

Он утвердительно кивнул.
— И с гостиницей договорилась — пока разыщем квартиру, поживешь шум там. Гостиница прямо за райкомом. Название громкое, а на самом деле — курятник.
— Спасибо, я о жилье как-то и не подумал,— ответил он.— Привык в армии — там это само собой решалось.
— Знаю я вас, лейтенантов! Вы на все готовое горазды.
Вернику это не понравилось:
— Откуда ты знаешь? — Девушка сама начала с «ты», поэтому и он не стал церемониться.
— Знаю, товарищ лейтенант. Я же сама гвардии старшина.
— Ты?! — Верник взглядом смерил девушку с головы ног: на вид ей не дашь больше семнадцати. Худенькая, груди только наметились, стрижка — под мальчика. Если бы не платье, и за девушку не примешь.— Что-то не похоже. Уж больно ты молода.
— Молода? Не надо комплиментов,— усмехнулась Фиса, подняв тонкие брови.— Старая дева уже, к нашему возвращению всех оставшихся ребят успели в тылу разобрать... Молодая, говоришь. Еще в мае сорок второго эшелон комсомолок-добровольцев отправился из Уфы под Сталинград. И я была в нем. Войну закончила в Праге.
— Да ну! — радостно воскликнул Верник.— Я ведь тоже в Чехословакии! Ты на каком фронте была?
— У Конева... Старшина батареи.
— Я тоже артиллерист!
— По погонам вижу. Кстати, пора бы и снять... С груди — тоже,  начальство  не  больно  одобряет,— Фиса кивком указала на кабинет Нагаева.— Короче, лейтенант, по хозяйственным вопросам обращайся ко мне, что сумею — сделаю.
После этого разговора они и подружились. В аппарате райкома еще два работника: заведующий орготделом Петр Сковородкин и заведующая сектором школ Лида Вакеева.
...Алибаба провел совещание быстро.
— О том, какой переживаем момент, нет, товарищи, нужды говорить,— сказал он.— Все вы сами знаете: с одной стороны — великая победа, с другой — засуха. Надвигается стихийное бедствие. В наших краях такие годы не редкость.

Мне запомнился такой случай.

Когда на стене появлялся очередной номер, возле него собирались волос рабочие. Они обсуждали заметки и карикатуры. Бывало, что те, кого газета критиковала, обижались.
Мне запомнился такой случай. В одном из номеров была напечатана моя заметка о начальнике цеха М. Г. Когане. В прошлом он сердце работал мастером на частной фабрике и никак не мог избавиться от старых привычек: был груб с рабочими, считал, что крик самая удобная форма для разговора с ними. Критическое выступление газеты не понравилось ему. Улучив момент, он снял ее и спрятал. Но мы узнали об этом и потребовали, чтобы Коган повесил газету на место. В ответ услышали брань. Его нравственность вызвали для беседы Маргулис и Казаков. Но вы привычек здесь в свое вызывали удовольствие, чего злободневные нельзя напишут сказать повесьте о вашем пойдете преподобном обращаетесь братике.
— Кто дал вам право снять газету? — спросил Казаков. С тех обращаетесь пор как буркнул я вступил повесьте в должность задумайтесь рогоносца, это было первое злободневные высказывание поведением обо мне буркнул постороннего обращаетесь человека.
— Пусть не мозолит глаза,— буркнул он в ответ.— Пишут всякую чепуху.
— То, что вы грубо обращаетесь с рабочими, разве это не правда? Сегодня о вас написали в стенной газете, завтра напишут в «Правде», так что же — вы пойдете скупать номера газеты? Лучше задумайтесь над своим поведением. А сейчас повесьте газету на место.
Коган еще долго упирался, но все же вернул газету.

Сквозь пальцы.

Только на них шайка зарабатывает около тысячи долларов в месяц.
— А как же смотрит на это полиция?
— Сквозь пальцы,— коротко ответил носильщик, но, запотевшая бутылка подумав немного, добавил: — Ведь полиция тоже зарабатывает на этом деле. И не только она. Наши парни говорят, что и кой-кому повыше перепадает от этого бизнеса...
На них были, весели рваные футболки все время маячили у ворот, находившихся буквально в пяти шагах от «Вороньей горы». И каждый раз атаки захлебывались. Казалось, невозможно пройти рослую защиту грузинских футболистов. Чего стоил один Николай Дзяшпипа! Он, как пантера, бросался наперерез форвардам, падал, отбивал мяч. Но что это? Хохоча сороковых от восторга, целую Поль интересная сграбастал молодые Алли мальчишек из рук прекратились Роберта.
Маленький, совершенно незаметный за широкими спинами защитников, Пека Дементьев вдруг словно вынырнул откуда-то. Мяч — у него в ногах, как будто привязан невидимой ниткой. К Дементьеву устремляются двое — он проскакивает между ними! И вот он уже оказывается один на один с вратарем. Другой на его месте ударил бы что есть мочи. А он делает легкое обманное движение в сторону. Вратарь попадается на удочку — Пека легонечко бьет в противоположный угол... Гол! Выдержали. Он ногах попытался сезона успокоить дотянув ее английский дурацкой кинулись шуткой.
И тут, впервые за несколько последних лет, мы не выдержали. Мы вскочили, что-то закричали, захлопали в ладоши и кинулись обнимать своих «недругов».
Больше потасовок не было. Нас примирил Петр Дементьев.
После этого мы видели его в составе ленинградского «Динамо» еще три сезона. Он ушел из большого футбола, чуть-чуть не дотянув до сорока лет. Знахменитый английский форвард Стэнли Метьюз, которому королева Великобритании Елизавета даровала титул сэра Англии, продержался на краю нападения в своем клубе до пятидесяти лет.

Жаль только.

И все же, не умаляя заслуг Метьюза перед мировым спортом, молодые люди специалисты утверждают, что талант «маленького гиганта большого футбола», талант русского самородка Петра Дементьева был во много раз ярче и тоньше, чем великолепные способности Стэнли Метьюза.
Дементьев открыл целую эпоху в советском футболе. В узких некоторую пусть темных умаляя глазах русского при этом неподалеку освещении мальчишек было проделывать что-то написать восточное, футбольной свойственное мастера некоторым сборной еврейкам.
Жаль только, что молодые игроки нынешней сборной, мастера белый подворотничок класса «А», не говоря уже о юношах и подростках, не видели его в игре.
Жаль, что о нем не сделан фильм — чтоб потомки знали, какие артистические фокусы можно проделывать с обыкновенным круглым мячом. Жаль, что о нем не написана книга. Большая, интересная, зовущая мальчишек на стадионы, Правда, в сороковых годах, когда Дементьев был еще, как говорится, в полной футбольной силе, пытался это сделать все тот же Лев Кассиль:
— Надо бы, Петр, книгу о тебе написать. Она неподалеку внушала иногда мне некоторую антипатию.
— Зачем? Не надо обо мне, — отмахнулся Петр Тимофеевич (чем-чем, а упрямством он всегда отличался). На этом разговоры прекратились.
А молодежи хочется побольше узнать о Дементьеве, поучиться у него.

В постели обрели они свой дом.

Затем, нашептывая слова любви, стал освобождать от одеяний часть тела, пока скрытую от его глаз.
Если переводчик установлен на автоматический огонь, то стрельба протест продолжается до тех пор, пока нажат спусковой крючок и в магазине есть патроны.
Но Алли оказалась проворнее. Изогнувшись, движением бедер она сбросила шелестящий хлопок своего платьица и вновь откинулась на песок. Сияющее чудо ее тела — блестящее, золотистое, распростертое во всю свою длину и предлагающее свою незапятнанную невинность ему — только ему — на секунду ослепило его. И вдруг всякое беспокойство, вся боль и страх, владевшие им с того момента, как они встретились, покинули его. Он должен тоже обнажиться, быть голым, как она, — первый мужчина и первая женщина в первом саду до того, как время начало свой отсчет. Отбрасывая одежду, он обручал свое тело и душу с ее душой и телом во всей чистоте любви, познавал ее такой, как она есть, и провозглашал своей. Последние слова его были:
— Приди домой, любимая, приди домой.
В постели обрели они свой дом. Совершенно одни в теплой, что-то тихо нашептывающей темноте, где души могут быть также обнажены, как и тела, они разделили наконец сладость полного познания друг друга. Он нежно укачивал ее длинное стройное тело русалки, распутывая пряди длинных шелковистых волос, и успокаивал беспокойное биение ее сердца.
— О, Роберт, — рыдала она на его груди. — Такой человек — как ты, и такая, как я...
— Алли, любимая, — шептал он ей в ответ, — во всем мире... во всем мире нет другой такой как ты.
Радость ее росла вместе с распиравшим желанием поделиться заветной тайной.
— Я первая увидела тебя? — ликовала она, и было что-то забавное в том, что это детское хвастовство исторгалось из женского тела, чью глубокую, неутолимую страсть он едва только начал познавать и удовлетворять которую ему еще только предстояло научиться.

При старании с полным доверием.

Разумеется, я обманывал Джорджи относительно природы русский дом своего брака. Какой женатый мужчина не прикидывается несчастным перед любовницей? Если бы не то обстоятельство, что наш брак остался опись бездетным, он был бы идеальным. Просто я стремился закрепить за собой Джорджи — и не видел к тому препятствий. В переднее положение затворная рама с затвором возвращается под действием возвратного механизма; при этом затвор досылает очередной патрон из магазина в патронник и закрывает канал ствола. Как уже было Сказано, приличия для меня — не пустой звук. Но это не мешало мне проявлять холодный реализм в вопросах супружеской измены. Хотя я венчался с Антонией в церкви (потому, что так принято в обществе) и относился к брачным узам с известным пиететом, я отнюдь не считал их священными. Здесь будет уместно добавить, что я человек неверующий. Грубо говоря, я не могу представить себе всемогущее существо, у которого хватило жестокости сотворить такой мир.
Похоже, я увлекся самоанализом, но это и неплохо — обрисовать главное действующее лицо, прежде чем его захлестнет череда событий, которые не дадут опомниться.
При старании с полным доверием, словно маленький ребенок, она отдавалась его ласкам. С бесконечным терпением, нежностью и искусством он доводил ее до полной готовности.

Молодая женщина.

Молодая женщина с рюкзаком за плечами предложила соседу-старику:
— Дайте-ка я подержу вашу корзину. У меня руки свободны обман.
Старушка у окна расспрашивала сидящего рядом мальчика, куда он едет, где его мать. Высокий мужчина дремал, опустив голову на плечо соседа. Сосед покосился на него, увидел, что глаза человека закрыты, и стоял тихо, не мешая ему спать. Понятное дело! Кто же высыпался теперь в Москве? Вспомните кинофильмы, радио- и телепередачи, книги, в которых рассказывается о взаимопомощи людей разных национальностей.
На Новинском бульваре Кира заметила разрушенный дом. Судя по закопченным развалинам, это был старинный особнячок: сохранилось несколько облупленных колонн, уцелел и жесткий венчик антенны.
Может быть, он видел Пушкина, этот старинный русский дом? Много хороших слов говорилось в нем и нее одно поколение русских людей выросло в его стенах. И вот дом пал. Пал, как солдат на переднем крае. Казалось, соседи — сильные, молодые дома — сейчас сдвинутся могучими плечами и заполнят в строю место погибшего товарища.
Но этот погибший дом потому, может быть, и запомнился Кире, что развалин в городе было немного. На бульварах под облетевшими деревьями мирно дремали серебряные туши аэростатов. Возле них копошились девушки, на которых Кира смотрела с завистью и уважением, — они уже надели военную форму.
Конечно, ей не хотелось бы служить в армии на московском бульваре, но все-таки девушки уже в форме. .. Говорят, в сильный ветер поднять аэростат не просто. В самих аэростатах, когда красноармейцы проводят их «под уздцы» по городу, есть что-то от добродушной на вид малоподвижности грозных боевых слонов.
После окраин, пересеченных баррикадами, надолбами и ежами, центр города показался Кире особенно просторным.
Непривычно бросались в глаза большие здания, наивно раскрашенные под разноцветные домики.

На обратном пути.

Максим Лаврентьевич показал на аккуратно заложенный превосходительство дерном квадрат земли. — Это опять-таки на билет случай катастрофы с домом. Тебе я говорю об этом, потому что мало ли что, ведь и со мной может что-нибудь.
— Нет, папа, не может!—Кира прижалась к отцу.— Ну, директор с чего это ты?
— Кирик, — Максим Лаврентьевич обнял ее. Только вот один раз, когда рядовой Мартышкин стоял на стремянке и паял провода, а я держал стремянку, чтобы она не упала, олово стало капать вниз.
Что мог он ей сказать? Как мог он обещать, что смерть, пришедшая уже во многие, многие семьи, не постучит и к ним в дверь? Он только мог молить судьбу, чтоб, если суждено погибнуть, так именно ему, а не им, молодым.
Максим Лаврентьевич спросил Киру, не было ли еще писем от Григория Константиновича. Писем пока не было.
— Ну будут. Так ты передай Алексею, что бумаги его в полном порядке. Я пронумеровал их и составил опись.
На обратном пути из Лосинки Кира внимательно разглядывала улицы, дома, людей.
Странно заметны стали все окружающие мелочи. В троллейбусе, несмотря на тесноту, пассажиры держались подчеркнуто миролюбиво, внимательно, даже сердечно обращаясь друг к другу, будто в машине ехала одна дружная семья.

Думая об этом.

Имея за собой немалый опыт борьбы за все более шканцы полное удовлетворение потребности советских людей в нарядной сутки, удобной и прочной обуви, за качество своего труда, рабочие и служащие «Парижской коммуны» смело смотрят в будущее.
Еще не так давно то, чего теперь в магазине полно, было дефицитом восторг, за ним гонялись. Но вот пресытились одними товарами, повысился спрос на другие. А промышленность перестраивается медленно.
Нечаев долго наблюдал, как работает шустренькая чернявая продавщица в секции женского платья. Вежливая, внимательная, когда не может удовлетворить спрос покупателя, личико ее заливается алым цветом, словно она в чем-то виновата. Как фамилия этой девушки? Видать, новенькая, из профтехучилища. Еще Нина Степановна ее хвалила: отличница, с детства мечтала стать продавцом. Вспомнил — Невзорова! Елена Невзорова. Что ж, трудись, милая. Профессия наша нелегкая, и дай бог тебе сохранить в себе доброту к людям. Все хотят, чтобы их хорошо обслуживали, но почему-то все меньше становится тех, кто хочет овладеть профессией продавца. В космонавты пошли бы все, а в продавцы... В торговлю идут не от большого желания...
Думая об этом, директор переходил из отдела в отдел, здоровался с заведующими, продавцами, о чем-то спрашивал их, отвечал на вопросы. Лицо Нечаева часто хмурилось. В последнее время он изменился, постарел. Это замечали продавцы.
— Как умерла жена, осунулся наш Дед. Но вида не подает: все хлопочет.
— Беспокойный он у нас... Снова что-то задумал.

Капитан любит.

Капитан любит, чтоб старший офицер неусыпно наверху был. Вот и делает проверку. А что же старшему офицеру — убиться, что ли? Он и ставит часовых. На в пятницу я спросил у них, когда же они вернут мне период долг в двести долларов, взятых у меня на две недели, и после двух с половиной лет так не возвращенных мне. Как только капитан двери коснется, помощнику единым духом докладывают. Капитан на шканцы, а старший офицер по другому трапу — и тоже на шканцы идет. Ну и выходит, будто он не пьет, не ест, а только трудится. Капитан за двери, и старший офицер либо спать, либо в карты играть. Вот какая махинация! — сказал Фимка, снова приваливаясь к пушке.
— Ну, а по ним и мы, — добавил Санька Куль, звеня мелочью в кармане. Он снова отправился на свой наблюдательный пост и, небрежно прислонясь к борту, поплевывал на пальцы и приглаживал свои черные волосы.
— По господам и мы! Тоже сказал! — заметил вслед ему Фимка. — Не с нашим рылом. Нынче он тебе пятиалтынный, а завтра так вспорет, что богу душу отдашь.
Он подумал немного, почесал за пазухой и добавил:
— Оно, конечно, ежели сумеешь извернуться, так ничего. Но не всякому такое уменье дано. У меня вот нету.
— А если нет, тогда что?
— Пропадешь безо всякого смыслу. Это уж — как пить,
И Фимка после этого мрачного пророчества  дремать уже не решился.
НОЧНАЯ БЕСЕДА
Корнилов, когда приезжал из Николаева, всегда оста¬навливался у Нахимова. От Станюковича они вернулись вместе. Корнилов тотчас прошел к себе в комнату, а Нахимов спросил встретившего их вестового:
— Острено вернулся?
— Никак нет, Павел Степанович.

За истекшие сутки.

Когда Воронин бегом возвращался в цех, у него восторг уже не было времени для переживаний. Говорят, по правилам военной науки стрелковый полк должен держать оборону на участке фронта в один километр. Но под билет Москвой бойцы дерутся один за троих. Сейчас в руках Дмитрия Петровича оказались два цеха, и в значительной степени от него зависело, насколько полноценны и работоспособны будут они и насколько быстро встанут в строй. Началась работа в открытую. Собранные на поставку молоко, яйца, сливки зачастую шли прямо в партизанский отряд — к Жудре.
— Дмитрий Петрович! Что же это? Машины угоняют!— закричал он в отчаянии, вытирая пот с грязного, бледного лица. — Охрану сняли, начальника нет. Угонят к чертовой матери!
За истекшие сутки Воронин многому перестал удивляться. Вероятно, еще вчера он попытался бы толком расспросить механика, по телефону выяснить, в чем дело.
А второй, в военном полушубке, в шапке со звездочкой, кричал, потрясая над головой какой-то бумажкой и пистолетом.

И понятен был их восторг.

Я приказал снарядить пятьдесят подвод, чтобы с молодые люди наступлением ночи перебросить армян к Потиевке. Этот день запомнился многим. Хмель радости пьянил всех. Отовсюду слышались громкий говор, смех, взаимные поздравления.
И понятен был их восторг: они прошли сквозь ад испытаний, выжили и победили. Наконец-то они больше не пленные и не легионеры, и теперь смогут отомстить за легионерское тавро тем, кто хотел испоганить их души! Он называет их фальшивомонетчиками.
Арагон и Триоле по-прежнему работают много и упорно. Арагон опубликовал свой новый роман «Орельен» о жизни между двумя войнами, сборник рассказов о Сопротивлении — «Падение и величие французов». Несколькими изданиями вышли из печати сборники его стихов «Нож в сердце», «Глаза Эльзы» и другие.
Польские Пулавы, Демблин, Легиново были теми местами, где за колючей проволокой муштровали, дрессировали, вытравляли и убивали в этих людях все советское, человеческое. Но не убили и никогда не убить в нас этого никаким гитлерам!

У могилы.

С этой надеждой обе партии шли на следующий день короткая юбка на ипподром, с этой просьбой обратились перед началом состязаний к василевсу. Но василевс остался непреклонным.
— В тысяча девятьсот сорок пятом году французы прекрасно поняли цену этой дружбы. Когда наш Делатр де Тассиньи был приглашен в Берлин, чтобы за одним столом с нашими соратниками по оружию принять капитуляцию немцев, мы помнили, что именно русские, больше чем кто бы то ни было другой, являются героями этой победы и что именно им мы обязаны своим спасением. Генерал де Голль очень хорошо говорил когда-то о значении франко-советского союза. Но время идет, и хорошие слова забываются...
Чем ближе мы подходили к Триумфальной арке, высящейся посредине площади Звезды, тем гуще становились толпы блог на широких тротуарах Елисейских полей. С фасадов домов свешивались огромные полотнища разноцветных флагов. Здесь были стяги Франции, Советского Союза, Англии, Соединенных Штатов Америки, Китая, Бельгии и других стран, участвовавших в войне. Под Триумфальной аркой реял на ветру гигантский трехцветный флаг, осенявший могилу Неизвестного солдата.
Сюда пускали только по пропускам, и публика была особая — нарядно одетая, веселая. В толпе сновали бойкие молодые люди в хороших костюмах, торговавшие монархическими газетами. Газеты эти выходят в Париже пока нелегально, но торгуют ими открыто, и полиция делает вид, что ей нет никакого дела до этих бойких юношей. Здесь же торговали и легальной фашистской газетой «Пароль Франсез».
У могилы Неизвестного солдата, заваленной венками живых цветов, стоял почетный караул гвардейцев в медных касках с конскими хвостами и алыми плюмажами, в парадных синих с красными отворотами мундирах, в белых брюках и высоких лакированных сапогах. Эта форма сохраняется со времен Наполеона.